«Будущее уже знает, как оно выглядит»: Андрей Бартенев — о превращении минусов в плюсы, «Альтернативной Мисс Мира» и музеях, которые стоит посетить

Андрей Бартенев — один из самых известных русских художников-перформансистов. Он родился в Норильске за Полярным кругом в 1965-м, окончил факультет театральной режиссуры в Краснодаре и проработал режиссёром полгода, после чего уехал в Москву — там, по его словам, и началось его «делаю, что хочу».

Первый успех — Гран-при 1992 года за «Ботанический балет», перформанс с движущимися бумажными скульптурами; через год «Снежная королева» доехала до лондонского Royal Festival Hall, а в 2007-м он представлял Россию на Венецианской биеннале. Его работы есть в ММОМА, в фонде Виллема де Кунинга в Нью-Йорке и в Уотер-Милл на Лонг-Айленде .

Он делает огромные текстильные скульптуры и забирается внутрь них сам. И тридцать лет настаивает на радости в искусстве, которое обычно предпочитает суровость.

В сентябре он вышел на сцену Открытого театра в Риджентс-парке в Лондоне на четвереньках, в костюме крокодила, и занял второе место на «Альтернативной Мисс Мира».

Это легендарный конкурс, который скульптор Эндрю Логан придумал в 1972 году в бывшей фабрике пазлов в Хакни — как ответ на сексизм и по образцу выставки породистых собак Crufts, откуда он взял критерии судейства: осанку, характер и оригинальность.

В первом жюри сидел художник Дэвид Хокни, в 1975-м победил режиссёр Дерек Джармен, позже судили музыкант Брайан Ино, дрэг-икона Дивайн, фотограф Дэвид Бейли и фронтмен Pulp Джарвис Кокер, Дюран-Дюран. Конкурс проходит не каждый год, а тогда, когда Логан чувствует, что время пришло: шестнадцать раз за пятьдесят четыре года. В 2018-м Бартенев выиграл «Альтернативную Мисс Мира» в образе Мисс НЛО.

Сейчас художник занят новым проэктом Andy Bart.

Здесь он говорит о том, зачем нужно современное искусство: он считает его тренингом для сознания, которое иначе не выдержит скорости, с которой на нас идёт информационный прогресс. О том, что костюм меняет не только зрителя, но и того, кто внутри, — вплоть до вектора судьбы. О том, что замысел приходит не от художника, а из будущего. О слове «художник», которое в подростковом Норильске работало как щит. И о том, почему сравнивать себя с другими — значит предать своё предназначение.

И называет музеи современного искусства, которые, по его мнению, стоит увидеть каждому.

«Современное искусство — это тренинг для будущих супергероев. Тренинг для будущего суперсознания».

«А ты кто такой?» — «Я художник»

Если на улице подойдёт человек и спросит, кто я и чем занимаюсь, ответ зависит от того, кто спрашивает. Если это русскоязычный человек, то скорее всего я скажу, что я Андрей Бартенев. Если спросит иностранец — или вот как мне задали бы вопрос в аэропорту, — скажу: я художник. Конечно же, я художник. Самая уникальная словесная форма, которая точно определяет, кем я являюсь и чем я занимаюсь.

Меня раздражает, когда называют модельером и дизайнером. Потому что я не модельер, никогда им не был: я никогда не занимался тиражированием своих конструктивных идей в сфере строительства одежды. Я их никогда не тиражировал — они всегда были уникальны, сделаны в одном экземпляре, и в основном их носил я.

Слово, которое защищает

К одиннадцати годам я уже понял: если кто-то начинает меня спрашивать — а ты кто такой? — я говорю: я рисую, я художник.

И у людей что-то щёлкало, когда они это слышали: а, ну типа юродивый, всё, давайте его оставим в покое. Это я сейчас условно тривиально объясняю. Оказалось, что слово «художник» в своей ёмкости и многогранности работает ещё и как практический метод по сохранению носителя этого слова. Окружающая среда сразу же становилась более мягкой, более благоприятной для человека, который называет себя художником.

Это то же самое, когда человек говорит: я артист, я пианист. Когда вы это слышите, всем сразу становится понятно, что с этим человеком нужно быть осторожно, что у него есть какое-то предназначение, какой-то небесный поцелуй в темечко.

И даже будучи подростком, я понял это на своей шкуре: в ситуациях, когда тебе приходят бить морду, ты говоришь «я художник» — и люди передумывают бить тебе морду. Это уже хорошая помощь. И, может быть, я так избежал процентов шестидесят-семидесят оплеух.

«Ты говоришь «я художник» — и люди передумывают бить тебе морду».

Но художник — это не доска почёта

Сравнивать себя с другими — большая ошибка. Как только ты начинаешь вести сравнительные, оценочные процедуры, ты сразу же предаёшь своё предназначение. И сразу же получишь металлической линейкой по носу.

Потому что творчество — это не про коммерциализацию, это не нейрокарьеризм. Творчество — это не доска почёта, понимаете. Творчество — это живая энергия. И чем дальше ты уйдёшь от всех этих регламентов и постулатов социализации, о которых поют все кураторы, музейщики и искусствоведы, тем для художника лучше — потому что он достигнет высочайших смыслов, которых никто никогда не откроет и не найдёт.

А если он будет слушать всех кураторов, музейщиков и искусствоведов, то он будет разрываться. Душа будет хотеть петь, а мозг будет следить за тем, как это пение наполняет кошелёк. И вот здесь личность разорвётся. Просто разорвётся.

«Свадьба-радость»: как будущее диктует, что кроить

«Свадьба-радость, или Приключение с похищением невесты» — статичная опера по мотивам «Свадебки» Стравинского, которую показывали этим летом в московском ТОН-центре. Поставила её режиссёр и куратор Катя Бочавар, либретто написала Евгения Некрасова, музыку — Владимир Раннев. Бартенев сделал двенадцать персонажей.

Самый главный и самый большой персонаж — Иван Купала: главные события происходят в ночь на Ивана Купалу.

Какие-то эскизы портные исполняли точно — здесь я только следил, чтобы строительство соответствовало первоначальному рисунку. Но были характеры, которые никак не вмещались в заданную форму. Они прямо отвергали: нет, нет, нет, я не такой.

И здесь приходилось брать паузу. Думать. В этот момент раздумий — это некая такая медитация — ты отправляешь своё сознание в будущее и спрашиваешь: да каким же должен быть этот герой, почему он не получается? И приходит ответ.

Я понял, что иногда существует диктат из будущего. Будущее уже знает, как оно выглядит, и начинает диктовать, как тебе махать руками, как кроить, какие орнаменты подбирать и какой в итоге должен получиться этот компот.

Молчаливое сопротивление

В этой опере не было актёров. Образы были текстильные скульптуры: внутренний круг сцены вращается по часовой стрелке, внешний — против часовой, высоту добавляли прозрачные металлические подиумы. Как свадебный торт.

И когда нет актёра, который может сказать «нет, я не хочу», сопротивление становится молчаливым — а в молчаливом сопротивлении голос будущего слышно громче всего.

Если не подчинишься — будет разлом, и в него всё провалится. Как только я понял, что бóльшая часть придумана будущим, а я просто, как послушный биоробот, должен это повторить, — всё стало идеально получаться.

«Будущее уже знает, как оно выглядит, и начинает диктовать, как тебе махать руками, как кроить».

«Альтернативная Мисс Мира»: крокодил, который разваливался на сцене

Параллельно я готовил выступления для «Альтернативной Мисс Мира» в Лондоне — с теми же портными, в паузы между работой над оперой. Там три выхода — дневной, пляжный и вечерний, — и мы сделали трёх крокодилов: зелёного, который ползёт на четвереньках, белого и розового, которые ходили на задних лапах.

Я понял, что из семнадцати конкурсантов мало кто пойдёт на четвереньках. Значит, первый выход — на четвереньках. Директор галереи DR.Robot в Валенсии Александр Хромов покупает в спортивном магазине гигантские наколенники для баскетболистов. И как только я пополз по сцене, наколенники — костюм был из натуральной зелёной кожи — поднялись сразу же к бёдрам. Коленки оказались голыми. Ещё две недели после перформанса они были синячно-синего цвета, потому что я живым коленочным мясом бил по театральной сцене в Риджентс-парке.

Но импровизационный энтузиазм отключает болевые рецепторы: когда ты осуществляешь этот акт, всё исчезает. Боль приходит на следующий день.

Белого крокодила не оказалось

За кулисами я распаковываю чемоданы — и обнаруживается, что у белого крокодила нет вообще ничего, кроме хвоста и пасти.

Какую-то долю секунды я был в шоке. Но благо мы придумали с портными одну основу, на которую насаживаются элементы и розового, и белого. Поролоновую основу я комбинирую с белым кожаным хвостом и пастью.

Это было продиктовано поворотом судьбы. Здесь нет никакой моей воли или неволи как художника. Судьба сказала: потеряется одна часть одного костюма, и в итоге история будет выглядеть вот так.

И получилась история гомерическая. Хвост при движении оказался очень коротким, намотался на левую ногу и уже не выглядел как хвост. А пасть под весом и инерцией движения отвалилась и хотела превратиться в жабо — мне приходилось её передней правой лапой поддерживать, чтобы сохранить хоть какую-то видимость крокодила. Люди всё это видели, и это приводило к гомерическому смеху: идея существует, а исполнение какое-то несуразное — и это передаёт персонажу неповторимую сатирическую органику.

Минусы превращать в плюсы — и это нужно делать моментально. Можно рассуждать, как было бы, если бы всё было идеально. Но тогда, может быть, это не превратилось бы в приключение. А так было приключение. И то, что ты отреагировал на него своей смекалкой, — хороший урок для художника.

«Минусы превращать в плюсы — и это нужно делать моментально».

Зал, который пришёл уже наряженным

Там было полторы тысячи человек, и все уже наряжены: стюардессы, русалки, грибы, мушкетеры. Все уже так или иначе модифицированы — и они смотрели на примеры изменений, которые показывают участники, и оценивали их. Жюри сидело смелое и почётное, во главе с Зандрой Роудс, и было готово к тому, что со сцены посыплются неожиданные шутки и выпады.

Свой выход я обозначил так. Сначала выбегает актриса Кеша, кричит «Crocodile», разбрасывает листовки — голосуйте за Мисс Крокодила, — подбегает к столу жюри, вынимает из бюстгальтера деревянного крокодила и бросает на колени Зандры Роудс. И убегает. И потом уже под этот крик выползаю я и начинаю пытаться откусить Эндрю Логану ногу.

Затем анализируя, я понял, что в этом есть реинкарнация «Присциллы, королевы пустыни» — там есть песня, где они как ящерицы выползают на сцену. Это указывает на то, что мозг художника — такой пылесос: что-то упало туда тридцать лет назад, а через тридцать лет прорастёт и скажет — давай достанем из запасника, давай реализуем. И здесь, как со статичной оперой, нужно прислушаться: это опять разговаривает будущее, и оно сказало — сейчас наше время.

В итоге я получил второе место: первое у меня уже было за плечами. Это была фантастическая радость. Закулисная жизнь там потрясающая — энергия и импульсы всех, кто ждёт за кулисами, невероятно любопытная игра и уникальное испытание для художника. Я участвую с 95-го года и надеюсь участвовать дальше, пока этот фестиваль будет.

«Мозг художника — это такой пылесос. Что-то упало туда тридцать лет назад, а через тридцать лет оно прорастёт».

Что костюм делает с тем, кто внутри

Переодевание, расцвечивание своего внешнего образа — это очень великолепный момент психологического воздействия на самого себя. Ты нажимаешь такие реактивные кнопки. Например, если ты одеваешь всё зелёное и на шею повязываешь гигантский розовый бант — конечно же, волей-неволей ты изменишь манеру своего поведения. Изменится пластика, изменится голос, изменится тот текст, который ты будешь произносить, изменится вообще вся система реактивности.

Благодаря переодеваниям можно поменять свою судьбу. Можно изменить вектор своей судьбы. Переодеваясь, я проживаю мои мультижизни. Мы видим это повсеместно: насколько люди любят переодеваться и сколько существует праздников, которые дают людям повод переодеться, побыть другими, найти в себе те истории и те повествования, которые в обычной жизни никогда не востребованы. И когда ты переодеваешься, ты начинаешь думать: ой, я рыцарь, ой, я конь, ой, я крокодил, ой, воздушный шарик, ой, принцесса.

Когда я пробую бесконечное количество персонажей, героев, костюмов, я вижу, что я не какой-то застывший характер. Я всего лишь мгновение бесконечного потока. Потому что всё во мне находит отзыв, всё во мне пробуждает новый творческий порыв. И этот новый порыв может быть совершенно не похож на всё то, что я делал последние пять лет. И мне это нравится.

Когда ты бежишь, когда ты импровизируешь, когда ты реактивно думаешь и реагируешь на всех, кто находится на сцене и в зале, — у тебя одна задача: превратиться в крокодила! Превратиться в несуразного смешного крокодила!

«Я не какой-то застывший характер. Я всего лишь мгновение бесконечного потока».

Куда ушёл перформанс

Если у человека существует порыв перейти в социально-политический акционизм — да пожалуйста, дай бог ему талант, пусть он найдёт те нужные педали, которые необходимо нажимать или сжигать, и пусть его слово будет услышано. Перформанс-арт взяли все зелёные, которые бросились в музеи закидывать томатными пастами и красками шедевры мировой культуры: они используют формы перформанс арта для привлечения внимания к своим целям и задачам.

И есть перформанс, который исследует границы красоты, гуманизма, созидания и через это обнаруживает лестницы новых изобразительных эстетик.

Это как живопись, понимаете. В живописи очень много талантливых художников, и каждый может написать своё. Даже если тысяча талантливых художников возьмёт одну мысль и каждый будет её писать, будет тысяча разных версий одной мысли. Точно так же и в перформансе: индивидуальный талант определяет, каким будет этот перформанс.

После того как соцсети завладели миром

Когда соцсети завладели миром — и TikTok в первую очередь, — весь перформанс-арт и весь акционизм перешли туда, и тем самым они получили новый эволюционный импульс, потому что этими жанрами стало заниматься очень много людей на планете. Музыкальный перформанс, голосовой, гендерный — неважно. В целом индустрия перформанс-арта за последние пятнадцать лет претерпела фантастическую эволюцию.

Если раньше говорили: «Боже, чем ты занимаешься, что это такое, это не театр, это что, эстрада?» — то теперь уже все понимают, что перформанс-арт — это мощная часть изобразительного производства. Поэтому более серьёзные исследователи и более серьёзные институты обращают своё внимание на художников, которые занимаются перформансом. И смотрите: даже такая институция, как суд, уже тоже вовлечена в процедуры исследования и критики перформанс-арта. И это потрясающе.

А лучший перформанс сейчас — вы его, конечно, знаете: когда Бэнкси сделал картину, и как только она была продана с аукциона, картина сразу же прошла через разрезатель-уничтожитель, и оттуда выползли полоски. Вот вам другой пример: банан, который купили и съели, а потом приклеили. Или Леди Гага в мясном платье — это уже такая старая классика.

Это всё формы арт-акционизма, которые, развиваясь, меняют механизм зрительского восприятия. Потому что они тренируют зрителя на то, что он должен быть готов ко всему — к спонтанному и провокационному воздействию. И я уверен, что такой зритель будет обладать более гибким сознанием. А если сознание гибкое, то он всегда будет интересен будущему: будущее обратит на него внимание и выстроит ему специфическую миссию, которую только он может исполнить.

Современное искусство — это тренинг для будущих супергероев

Я бы сказал, что современное искусство — это тренинг для будущих супергероев. Тренинг для будущего суперсознания.

Чем занимается современное искусство в принципе, почему эта индустрия выделилась в такую важную отрасль для эволюции цивилизации? Потому что современное искусство занимается формированием новых эмоциональных механизмов. Художник всё время пытается сочинить новые цветовые линейки — для чего? Для того, чтобы зритель, который на них смотрит, откликнулся новыми душевными порывами, которых прежде не было. И это очень важно для эволюции человека как homo sapiens.

Мы должны быть максимально реактивными. И изобразительное искусство берёт на себя роль тренировать эту максимальную реактивность.

Пятнадцать секунд и микровзрывы

Мы видим, что в нашей цивилизации время сплющивается, всё происходит быстрее и быстрее. И все эти гаджеты, через которые мы сейчас с вами даже общаемся, построены так, чтобы мы могли задержать своё время на том или ином информационном блоке максимум пятнадцать-двадцать секунд. Мы очень много смотрим и очень мало запоминаем. Но то, что мы запоминаем, срабатывает в нашем сознании как микровзрыв.

Если бы мы не были подготовлены, они бы нас разрушили. Но мы подготовлены, мы натренированы всем нашим прошлым, мы настроены на эти микровзрывы. Но это ещё не конец, потому что эволюция информационного воздействия будет ещё быстрее, чем эволюция человека. И вот эту работу тренера выполняет современное искусство — причём во всех формах: музыкальная, поэтическая, архитектура, театр, балет, изобразительные искусства. И конечно же кинематограф. Они наш спасательный круг.

Роботы, шагающие в доменную печь

«Терминатор» — первый, второй, третий. И сейчас я в Instagram вижу новость о том, что в Финляндии впервые, в присутствии Шварценеггера, осуществили уничтожение старых моделей роботов. Их нужно было утилизировать, позвонили Шварценеггеру и спросили, что с ними делать. Он говорит: нужно сбросить в доменную печь. И они заложили этим старым моделям программу, что они должны шагнуть в доменную печь, — и вам прямо показывают: вот они шагают, а Шварценеггер с какого-то мостика металлургического комбината следит за процессом.

Уже реальность, понимаете. Реальность, о которой мы посмотрели фильм пятнадцать или двадцать лет назад. Но мы уже к этому готовы. И искусство делает то же самое.

«Мы очень много смотрим и очень мало запоминаем. Но то, что запоминаем, срабатывает в сознании как микровзрыв».

Текстовое искусство: «Счастье не за горами»

За последние лет двадцать появился совершенно потрясающий, на мой взгляд, отдельный жанр современного искусства — текстовое искусство. Когда придумываются такие текстовые перевёртыши, сюрреалистические словесные модули. «Счастье не за горами». Жанр, который паразитирует на том, что поэзия утрирована и изничтожена. Это не поговорка и не скороговорка, а именно смысловой перевёртыш — акцент.

В чём сила его будущего? В том, что каждый человек, который его читает, понимает этот текст по-своему. И эти фразы выставляются в публичных пространствах, как большие граффити, как буквенные модули. Но это не «I love Copenhagen» и не «I love Amsterdam» — это самый низкий уровень. А когда ты встречаешь на каком-то здании фразу: 

Кто, если неон

Miss the bus blame it on us

Знаю, как жить, не знаю, как с этим жить

Мне не нужен повод, я сама мероприятие

Все умрут, а я изумруд

Я причиню тебе счастье, я нанесу тебе радость

Эти фразы вдруг находят в тебе отклик, ты начинаешь думать: почему я на это так реагирую? И со дна твоей души, со дна твоего сердца откликается целый поток воспоминаний и сопоставлений. Значит, боль художника или его посыл тебя коснулся, тебя надрезал. Вот это мне кажется очень интересным.

Сейчас в Петербурге вышла потрясающая книга Кати Андреевой — «Заумный Петербург». Она рассказывает про то, как художники начала двадцатого века — Кручёных, Малевич, Хармс — беспощадно кроили и измывались над словом, чтобы найти новую изобразительную систему.

Язык не является конечной формой. Язык — это такая же гибкость, как и всё остальное в этом мире: всё можно модифицировать в ту или иную необходимую форму. Чем мы более гибкие, более компромиссные, более не закостенелые, не окаменевшие — тем у нас больше шансов для самосохранения. Это базовый закон природы: мы должны как можно дольше прожить, оставить после себя поколения, набрать знания и передать их другим, чтобы они тоже могли дольше жить и могли себя защитить.

И это не только на уровне земной цивилизации. Даже если мы выйдем в открытое космическое пространство, эти задачи сохранятся: человечество будет пытаться как можно дольше жить, как можно дольше себя сохранить и как можно дальше улететь. Потратив при этом как можно меньше времени.

Норильск не серый. Он белый

Я вырос в Норильске, за Полярным кругом. Когда меня спрашивают, откуда берутся яркие цвета, люди обычно думают, что там серо и что цвет берётся от обратного. Это не так.

Во-первых, это не серое. Это белое: девять месяцев зима, белый снег, лёд. И если это не полярная ночь, когда солнца нет и небо просто чёрное, — то это снег, залитый солнцем. Очень яркий снег, потому что солнце превращает снег в фантастическую усиливающую линзу, и каждая снежинка — это кристалл, который стократно увеличивает луч светила. Наверное, первые очки были придуманы эскимосами именно для того, чтобы выжить в этой солнечной ванне.

А летом солнце не уходит за линию горизонта: целый месяц его шарашит по кругу, и ночи просто не существует — целые дни день.

Вот такие два полюса влияют на чуткое сознание. Они перестраивают принципы работы мозга и усиливают реактивность чуткого организма — делают из тебя незащищенную улитку, которая потеряла свой домик. Солнце, и снег, и темнота тебя будоражат и ты должен с этой взбудораженной энергией что-то делать.

«Каждая снежинка — это кристалл, который стократно увеличивает луч солнца».

Главные музеи современного искусства — и почему туда стоит ехать

Луизиана под Копенгагеном — поддерживаю. Я вообще обожаю Копенгаген, работал там в Королевской библиотеке.

Стеделейк в Амстердаме, конечно же. Музей Тиссена-Борнемисы в Мадриде. Прадо — конечно же, фантастический Прадо. Конечно же, Метрополитен, конечно же, MoMA — три музея в Нью-Йорке, их нужно смотреть. Конечно же, нужно ехать на Жёлтую мельницу Славы Полунина, обязательно. И нужно ехать на Burning Man — ехать, пока ещё существует это событие.

Что объединяет эти институции? Когда ты в них приходишь, ты понимаешь, что творчество — это бесконечная практика. И чем бóльшим коэффициентом свободного, незакомплексованного сознания ты обладаешь, тем ярче ты увидишь, что это бесконечный процесс, бесконечное движение.

У творчества нет финиша и нет результата, ради которого всё затевается: ни выставки, ни премии, ни готовой вещи, на которой можно остановиться. Есть просто невероятное удовольствие от самого движения — от того, что ты делаешь. Это удивительное приключение, которое называется творчество. И все исключительные люди, которые в этом живут, — самые счастливые люди на этой планете.

«Творчество — это бесконечная практика. Нет никакого ни финиша, ни результата: есть удовольствие от самого движения».