В Торсхавне до сих пор есть большие камни, которые никто не трогает — потому что в них, возможно, живёт huldufólk, скрытый народ фарерского фольклора. Для Хейдрика а Хейгума это не курьёз, а точка отсчёта.
Родившийся в 1983 году и выросший на Фарерских островах, Хейдрик учился в датской киношколе Super16 и в Академии визуальных искусств в Исландии. Он работает в живописи, иллюстрации, музыке и кино — в том числе снимает клипы для Eivør, Brimheim, Pernille Rosendahl и ORKA. Себя он называет неоромантиком. После многих лет в Копенгагене он вернулся на острова, где теперь находится его мастерская.
Он рассказал нам, почему отказывается укладываться в одну рамку, почему видит в романтизме форму бунта против цифровой и эффективной эпохи, что скрытый народ говорит о человеческой природе, как старые истории до сих пор определяют повседневную жизнь на Фарерах — и куда он отвёл бы того, кто приехал на острова впервые.
«Я хочу вернуть красоту. Я хочу мифологию, тайну, природу и романтизм».
Художник, музыкант или режиссёр? «Я считаю себя художником»
Этот вопрос мне кажется любопытным, потому что его задают чаще всего, — и в этом, по-моему, что-то говорит о времени, в котором мы живём. У нас словно есть постоянная потребность раскладывать людей по полочкам, определять их через одну профессию или одну дисциплину.
Я не считаю себя музыкантом, живописцем или режиссёром. Я считаю себя художником. А быть художником для меня — значит выражать эмоции, идеи и истории через тот медиум, который кажется в данный момент правильным.
Исторически художники вовсе не были обязаны ограничиваться одной дисциплиной. Живописец мог быть одновременно поэтом, архитектором, скульптором или музыкантом. Идея, что нужно специализироваться в чём-то одном, — относительно новая форма мышления, и я нахожу её ужасно сковывающей.
Мне кажется, мы живём в довольно консервативное время, хотя и постоянно поздравляем себя с тем, какие мы прогрессивные и современные. Всё должно быть категоризовано, маркировано и подконтрольно. Для тех, кто отказывается вписываться в эти рамки, остаётся очень мало места.
Для меня разные виды искусства — просто разные языки. Что-то звучит красивее по-французски, что-то — по-датски. С искусством то же самое. Какие-то истории требуют музыки, какие-то — движущегося изображения, какие-то — живописи. Это всё цвета на одной палитре.
Так что выбрать что-то одно я просто не могу. Я рассказчик — и использую тот язык, который нужен конкретной истории.
«Какие-то истории требуют музыки, какие-то — движущегося изображения, какие-то — живописи. Это всё цвета на одной палитре».
Почему неоромантизм? Бунт против цифровой машины
«Неоромантизм» — не термин, который я использую в строгом искусствоведческом смысле. Просто так я однажды начал называть себя в биографии в Instagram — потому что это оказалось ближе всего к тому, что меня притягивает. Само слово родилось из моего восхищения прерафаэлитами и художниками-романтиками XIX века. Я чувствую огромную связь с их философией, их эстетикой — и особенно с тем, против чего они восставали в окружающем их обществе.
Они жили в эпоху стремительной индустриализации, когда машины, массовое производство и современность перекраивали общество. Крепло ощущение, что в этом процессе теряется что-то глубоко человеческое. Художники и мыслители вроде Джона Рёскина ставили под сомнение этот ход вещей и защищали ремесло, природу, красоту и духовную ценность искусства.
Мне кажется, сегодня мы живём через нечто поразительно похожее — только наши машины стали цифровыми.
Нас окружают технологии, эффективность, алгоритмы и непрерывное производство. Всё становится всё более механическим — в том числе то, как мы создаём и потребляем искусство. И многое в этом кажется мне глубоко удручающим.
Я хочу вернуть красоту. Я хочу мифологию, тайну, природу и романтизм. Я хочу искусство, которое заставляет нас что-то чувствовать, напоминает нам, что мы — люди, а не просто потребители или машины.
«Иногда искусство должно нас тревожить»
Посмотрите, например, на современную архитектуру. Многое из того, что мы строим, кажется абсолютно лишённым воображения и красоты. Всё спроектировано, чтобы быть эффективным, экономичным и функциональным. И нечто подобное, по-моему, случилось с искусством. Многое из него кажется произведённым на конвейере — словно его единственная задача — приятно смотреться на стене и никого при этом не беспокоить.
Но иногда искусство должно тревожить. Должно трогать, бросать вызов, вызывать неловкость, заставлять мечтать. В нём должна быть страсть.
Мне также кажется, что мы страшно отдалились от природы, от предков и от собственной культурной истории. Особенно это касается младших поколений, которые растут в мире, почти целиком опосредованном экранами. Мы теряем связь с историями, пейзажами и традициями, которые нас сформировали.
Для меня неоромантизм — реакция на всё это. Речь не о ностальгическом взгляде назад и не о копировании эстетики XIX века. Речь о том, чтобы вернуть то, чем, как мне кажется, современное общество пренебрегло.
В этом смысле я вижу романтизм почти как форму бунта. Настаивать на красоте, эмоциях, мифологии и воображении в мире, одержимом технологиями и эффективностью, кажется мне довольно радикальным жестом.
«Мне кажется, сегодня мы живём через нечто поразительно похожее — только наши машины стали цифровыми».
Истории — превыше всего
Истории — превыше всего остального.
Меня всегда завораживали история, мифология и фольклор. История интересует меня не потому, что я считаю, будто всё в прошлом было лучше, — а потому, что мы, как мне кажется, утратили определённые способы видеть мир. Когда-то связь между искусством, ремеслом и повседневной жизнью была гораздо прочнее. Красота не считалась роскошью. Она была тем, к чему стоит стремиться.
В конечном счёте всё, что я делаю, рождается из желания создавать миры и рассказывать истории, от которых человек что-то чувствует. Песня, картина, фильм, книга — я хочу увести человека куда-то, может быть, в красоту, может быть, в тревогу, но туда, что останется с ним.
Я не хочу делать то, что просто декоративно или модно. Я хочу делать то, у чего есть душа.
«Я не хочу делать то, что просто декоративно или модно. Я хочу делать то, у чего есть душа».
Фарерская мифология и huldufólk — скрытый народ
Моё увлечение фарерской мифологией, думаю, выросло из того, что я рос в месте, где природа и рассказ так тесно переплетены. Почти у каждой горы, скалы или долины есть своя история.
Что мне кажется особенно красивым — это представление о том, что ландшафт — не просто фон. Во всём есть дух или присутствие. Камень может быть домом скрытого человека, в озере может жить сверхъестественное существо, а гора может хранить историю, которой несколько сотен лет. Природа становится чем-то живым, со своим характером и сознанием.
Особенно меня завораживают huldufólk, скрытый народ, — потому что они, по-моему, во многом воплощают человеческую природу. В них — наши страхи, желания, порывы и противоречия. Они не целиком добры и не целиком злы, как и мы сами. Они бывают добрыми и щедрыми — но и ревнивыми, жестокими, эгоистичными и мстительными. В каком-то смысле они стали козлами отпущения для наших собственных эмоций и тёмных порывов. На этих сверхъестественных существ мы проецировали то в себе, в чём не хотели сознаваться.
«Они не целиком добры и не целиком злы — как и мы сами».
Как фольклор до сих пор определяет повседневную жизнь на Фарерах
Мне кажется, фольклор и суеверия до сих пор очень живая часть фарерского общества — возможно, в большей мере, чем принято думать.
Мы живём в месте, где природа всё ещё в огромной степени определяет повседневность. Несмотря на все современные технологии, погода по-прежнему может решить, сможем ли мы ехать, работать или даже покинуть остров. Можно застрять где-то на несколько дней из-за шторма. Природу здесь мы так и не покорили.
Это, мне кажется, формирует особый тип сознания. Когда живёшь там, где столь многое вне твоего контроля, естественно вырабатываешь отношения с силами больше тебя самого. Религия и суеверия всегда играли важную роль в фарерском обществе. Сам я нерелигиозен и считаю религию ещё одной формой суеверия, но понимаю, почему люди обращаются к этим верованиям.
Камни, которые в Торсхавне никто не трогает
Поразительно, что часть старого фольклора жива до сих пор. Есть люди, которые по-прежнему верят в huldufólk — скрытый народ, якобы живущий в определённых камнях и холмах. Даже в Торсхавне можно найти большие камни, оставленные нетронутыми, потому что люди традиционно боялись потревожить их обитателей.
И вот мы в 2026 году — вокруг современные здания, машины, технологии, — а есть камни, которые люди всё ещё опасаются сдвигать из-за историй, которым несколько сотен лет. Я нахожу это абсолютно завораживающим.
«Даже в Торсхавне можно найти большие камни, оставленные нетронутыми, потому что люди традиционно боялись потревожить их обитателей».
Отъезд из Копенгагена и возвращение на Фарерские острова
Постепенно я осознал, что чувствую себя довольно отрезанным от Дании, особенно от Копенгагена. Это во многом красивый город, но я никогда не чувствовал, что принадлежу ему. Это очень городская, довольно буржуазная среда — и я всё больше ощущал оторванность от природы, которая для меня — часть сущности.
Я родом из небольшой группы островов посреди Северной Атлантики, где язык, культура и история глубоко укоренены в ландшафте.
Хотя Дания и Фарерские острова оба относятся к скандинавскому миру, мне всегда казалось, что у нас куда больше общего с такими местами, как Исландия, Норвегия, Шотландия и Ирландия. Есть определённая североатлантическая ментальность, с которой я отождествляюсь гораздо сильнее.
Возвращение имело смысл и профессионально. У меня уже были связи в здешней художественной среде, и возможностей реализовать свои проекты я нашёл больше. К тому же здесь, как мне кажется, лучше понимают мой художественный язык — особенно интерес к мифологии, мистицизму и фольклору.
Так что переезд обратно был не просто возвращением домой. Это было восстановление связи с чем-то фундаментальным в себе.
«Переезд обратно был не просто возвращением домой. Это было восстановление связи с чем-то фундаментальным в себе».
Фареры в изменении: туризм, рост и хрупкий язык
Я считаю это очень положительной динамикой. Фареры растут, к нам приезжает больше туристов, и в мире растёт интерес к нашей маленькой стране. Рост даёт новые возможности и перспективы — и, надеюсь, более открытое и прогрессивное общество, особенно в том, что касается прав ЛГБТК+ и разнообразия.
Конечно, у развития есть и обратная сторона, но я предпочитаю смотреть на это с оптимизмом. Однако я уверен, что нужно гораздо серьёзнее вкладываться в собственную культуру. На фарерском говорят лишь около 55 000 человек — а это нечто невероятно драгоценное и хрупкое.
Искусство, литература, музыка и кино необходимы для сохранения нашего языка и идентичности. Культура — не просто развлечение. Это фундамент того, кто мы есть. Мы должны приветствовать мир — но проследить, чтобы при этом не исчезли наши собственные голоса.
«Мы должны приветствовать мир — но проследить, чтобы при этом не исчезли наши собственные голоса».
Фареры глазами Хейдрика: куда пойти, где поесть и выпить
Птичьи скалы Вестманны
Одно из моих самых любимых мест — Vestmannabjørgini, птичьи скалы близ Вестманны. Если позволяет погода, настоятельно рекомендую отправиться туда на лодке. Это абсолютно захватывающе.
Moss, Торсхавн
Мне очень нравится Moss в центре Торсхавна. Кухня отличная, сервис — замечательный.
Etika: «одни из лучших суши в мире»
Я также очень люблю Etika — суши-ресторан в Торсхавне. Искренне считаю, что одни из лучших суши в мире можно найти именно на Фарерах, потому что рыба здесь невероятно свежая. Возможно, суши — не первое, что ассоциируется с фарерской кухней, но я бы точно рекомендовал попробовать их здесь.
«Искренне считаю, что одни из лучших суши в мире можно найти именно на Фарерах, потому что рыба здесь невероятно свежая».
Национальная галерея Фарерских островов
Национальная галерея Фарерских островов тоже прекрасна. У неё красивая коллекция, которая проводит через всю историю фарерского искусства, — отличное место, чтобы познакомиться с нашим художественным наследием.
Что увидеть, где поесть и выпить на Фарерах: выбор художника Хейдрика а Хейгума
Его птичьи скалы, столики в Торсхавне, галерея и винный бар — с адресами и часами работы.
Вестманна, Стреймой · прогулка на лодке
Скалы, поднимающиеся примерно на 700 метров над морем, с глубокими гротами, узкими проливами и тысячами гнездящихся летом тупиков, кайр и глупышей.
Торсхавн · ресторан
Ресторан у гавани с уклоном в средиземноморскую кухню, расположенный внутри магазина растений и дизайна. Известен бранчем и неторопливыми ужинами. Бронируйте заранее — столиков немного.
Торсхавн · суши
Самый известный суши-бар на Фарерах, построенный на знаменитой свежести местной рыбы. Второй филиал в Торсхавне — на Sundsvegur. На ужин бронируйте заранее.
Национальная галерея Фарерских островов
Торсхавн · художественный музей
Listasavn Føroya в парке Viðarlundin хранит крупнейшее собрание фарерского искусства — от 1830-х до наших дней, с прогулкой среди скульптур вокруг здания.
Торсхавн · винный бар
Камерный винный ресторан-галерея в центре города — с хорошими винами, сезонной кухней и фарерским искусством на стенах.
Часы работы меняются с сезоном, а лодочные прогулки зависят от погоды. Уточняйте заранее.
⬢ Как добраться из России
Прямых рейсов из России на Фарерские острова нет и не было: все пути ведут через Копенгаген, Рейкьявик или Берген. В 2026 году маршрут строится в две стыковки. Наиболее удобные варианты — через Стамбул (Turkish Airlines) до Копенгагена, а затем Atlantic Airways до Воар (аэропорт Фарер), либо через Белград (Air Serbia) до Копенгагена с той же пересадкой. Общее время в пути — 14–18 часов с учётом стыковок. Фарерские острова входят в Королевство Дания, но не в Шенген; для въезда гражданам России нужна отдельная виза Фарерских островов (запрашивается через датское посольство/VFS Global вместе с шенгенской визой — на последней должна стоять особая пометка «valid for Faroe Islands»). Оформление занимает 4–8 недель; записываться в визовый центр рекомендуется заранее. Внимание: карты Visa и Mastercard, выпущенные в России, на Фарерах не работают — расчёты только наличными датскими кронами или картой зарубежного банка. Банкоматов на островах немного, разумно обменять валюту заранее в Копенгагене.
